История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье
Действительно, в этом году, седьмом году командования Агриколы [14], были нанесены самые сильные удары. Бритты, наконец, научились долгим и горьким опытом, что единодушие необходимо для отражения общей опасности, и вся зима прошла в посольствах от народа к народу и в договорах, по которым они обязались объединить силы для защиты британской свободы. Агрикола, со своей стороны, усилил войска множеством бриттов, набранных из давно покорённых племён, чья верность была испытана долгим миром. Когда настало время действовать, он приказал флоту идти вдоль берегов Каледонии, совершать частые высадки, сея повсюду опустошение и ужас, а сам двинулся в поход с сухопутной армией, оставив тяжёлые обозы в зимних лагерях, и вскоре достиг горы Грампиан [15], занятой врагами.
Те уже насчитывали более тридцати тысяч, и их число непрерывно росло. Со всех сторон в лагерь стекались не только пылкие юноши, но и старые воины, ещё полные сил, приносившие с собой свидетельства былой славы, которую они надеялись увенчать новыми подвигами. Все громко требовали битвы, и чтобы ещё больше разжечь их мужество, Галгак, самый знаменитый среди вождей союзных племён своей храбростью и знатностью, обратился к ним с такими словами:
«Когда я размышляю о причинах, побуждающих нас к войне, и о необходимости, которая нас к ней принуждает, я твёрдо верю, что этот день, собравший вас всех, станет началом восстановления свободы Британии. Мы, рождённые врагами рабства, которого никогда не знали, – последняя надежда того дела, которое защищаем. За нами нет больше земли, и даже море закрыто для нас римским флотом. Так что храбрость и оружие, единственный достойный выбор мужественных людей, в то же время – самое надёжное убежище для робких. Те, кто до сих пор с переменным успехом защищал британскую свободу от римлян, смотрели на нас как на мстителей, готовых их поднять. Рабство даже не приближалось к нашим землям, и мы, находясь в святилище острова, как благороднейшие из всех бриттов, даже не видели позорного зрелища чужого владычества. Но времена изменились! Как бы далеко мы ни находились на краю света, честолюбие наших врагов проникло в последнее убежище свободы народов. Отдалённость, скрывавшая нас от молвы, не укрыла нас от римлян. Край Британии открыт, и они считают славой захватить всё, что было неизвестно.
Так взглянем же на наше положение. Нет народа за нами, и мы заперты между волнами и скалами, с одной стороны, и римлянами, атакующими нас, – с другой. И да не вообразим мы, что покорность и повиновение избавят нас от их тирании! Ненасытные грабители, когда у них не остаётся земель для разорения, они рыщут по морям. Если враг, на которого они нападают, богат – это добыча для их жадности; если беден – их честолюбие находит в этом славу. Ни Восток, ни Запад не могут их насытить. Только они хотят быть владыками всего, и бедность разжигает их алчность не меньше, чем богатства. Грабить, разрушать, убивать – вот что они называют осуществлением своей власти, а их способ установить мир в стране – превратить её в пустыню.
Природа не дала нам ничего дороже детей и близких – их отнимают у нас, набирая в солдаты, чтобы отправить рабами в чужие земли. Честь наших жён и дочерей – неизбежная добыча их жестокости, ещё более опасной, когда они называют себя нашими гостями и друзьями, чем когда ведут против нас войну. Они лишают нас имущества налогами, а хлеба – для снабжения своих лагерей. Они закабаляют даже наши руки и тела, заставляя выполнять рабский труд, и нам приходится под ударами и среди самых унизительных обращений прокладывать дороги в лесах и строить насыпи в болотах. Рабы, рождённые для рабства, продаются лишь раз, и по крайней мере хозяева их кормят; Британия же ежедневно платит за своё рабство, ежедневно кормит своих тиранов. Наша участь куда горше, чем у народов, давно покорённых. Новые рабы – забава даже для своих товарищей по несчастью, и в нас видят лишь жалкую добычу, от которой нельзя получить иного плода, кроме права оскорблять и уничтожать нас. Ведь у нас нет ни пахотных земель, ни рудников, ни гаваней, эксплуатация которых могла бы принести завоевателям прибыль».
Кроме того, возвышение мужества и гордости у тех, кто повинуется, оскорбляет высокомерие власти; а расстояние, которое, казалось бы, обеспечивает нам безопасность, как раз и дает больше поводов для подозрений. Пусть же отчаяние воодушевит мужество тех, кто меня слушает, будь то любящие жизнь или предпочитающие славу. Вспомните ту героиню [16], которая, доведенная до крайности римлянами, во главе союза [17] менее могущественного, чем ваш, сумела захватывать города, разрушать крепости и сбросить позорное ярмо. Какой стыд, если каледонцы, чья свобода до сих пор не знала изъяна, проявят меньше мужества в её защите, чем женщина – в освобождении от рабства!
Неужели вы думаете, что римляне столь же храбры на войне, сколь наглы в мирное время? Лишь наши раздоры и распри дают им преимущество над нами, и свои победы они обязаны лишь нашим порокам. Их армия, сборище самых разных народов, держится в единстве лишь благодаря непрерывным успехам, и одного поражения достаточно, чтобы её рассеять. Разве вы полагаете, что галлы, германцы и – мне стыдно это говорить – даже бритты, проливающие кровь за утверждение чужого господства, но дольше бывшие врагами, чем рабами, способны на искреннюю преданность? Лишь страх связывает их – слабая связь, которая, будучи разорвана, заставит их не бояться, а ненавидеть.
Все стимулы победы – на нашей стороне. Римлян не воодушевляет присутствие их жен; они не боятся упрёков своих матерей за бегство; у многих нет родины, или же она у них – не здесь. Перед вами – горстка легионов, словно заблудившихся на незнакомой земле, где небо, море и леса – всё ново для них, и их испуганные взгляды с трепетом блуждают вокруг.
Не позволяйте ослепить себя блеску золота и серебра на их оружии – это лишь тщетная мишура, бесполезная и для защиты, и для нападения. Даже в их армии мы найдем союзников. Бритты осознают общий интерес, связывающий их с нами в одном деле; галлы вспомнят свою былую свободу; германцы, ещё не до конца покорённые, научатся сбрасывать ненавистное ярмо. И после этого единственного подвига всё будет кончено; останутся лишь слабые гарнизоны, колонии стариков, города, где царят раздоры между гордыми господами и непокорными подданными. Перед вами – генерал и солдаты: от этого сражения зависят подати, поборы и все горести рабства, которые вы либо навеки возьмёте на себя, либо сбросите в этот же миг. Итак, идя в бой, помните и о славе предков, и о будущем ваших потомков.
Варвары слушали эту речь с восторгом и отвечали на неё ликующим гулом и неистовыми, но нестройными криками. Их боевой пыл был неудержим, и вождю едва удавалось сдерживать их нетерпение. Пока он распределял каждому его место в строю, самые отчаянные уже вырывались из рядов и бросались на римлян.
Хотя у Агриколы были превосходные и отлично подготовленные войска, он всё же счел нужным в этот решающий момент напомнить им о причинах, по которым им следует сражаться доблестно. И вот какую речь вкладывает в его уста Тацит:
Дорогие соратники, вот уже седьмой [18] год мы одерживаем одну победу за другой. Под знамёнами Римской империи, с верным и благородным мужеством, вы не переставали побеждать бриттов. В стольких походах и битвах вам требовалось то доблестное усилие против врагов, то неутомимое терпение, чтобы побороть саму природу. У меня есть все основания хвалить своих солдат, а вам – не жаловаться на своего командира: ведь мы превзошли пределы, которых достигали прежние полководцы и войска. Теперь мы знаем о самых отдалённых уголках острова не по смутным слухам и неясным рассказам – мы занимаем их своими легионами и лагерями. Мы открыли Британию и покорили её.
Во время долгих переходов, когда вам приходилось бороться с горами, лесами и реками, я слышал, как
